Ели снег

Редкостная нынче книга – не разжевываний аннотации, ни сожалений тиража (5000 для стихов), ни добрых слов-завлекалок на задах обложки. А потому как – Дмитрий Львович не нуждается, он сам с агнцами и птенцами пиитическими плащом и плющом поделится.

Вот написал Быков «Если нет» - и эта маленькая книжка томов премногих многопудней. Конечно, вес ли, нет – решать отдельно взятому читателю, а я лишь поделюсь увиденным предвзято. Поскольку книга мне понравилась уже обликом – черной тушью на льющемся белом – тут буквы вмазаны с размаху, родимые краюхи, страна, текущая молоком и дегтем. И бумага страниц этакая газетная, мало что не обойная, из осиных гнезд надерганная – береста текста, эстетика неслыханной простоты, славных (для стихов) времен потрясения основ. Никакого внешнего усложнения-выеживанья, умышленное отпихивание муры гламура, глядь, глянца, текст как таковой – гол, бос, отмобилизован и призван пленять:

«Выбора нет у тополя, вянет его листок.
Древо растет, как вкопано, и облетает в срок.
Сколько ему отмерено, столько ему и цвесть.
Выбора нет у дерева, а у меня он есть.»


Книга Быкова – о выборе, о буридановой свободе воли и ловле смысла в смене вех на век, сена на солому, бури на натиск:

«А у меня свобода воли, и хоть лохмотья, хоть парчу
Я изберу без лишней боли и жить намерен, где хочу…
И если я живу в болоте – я сам прилип, не оторвете,
А если выбрал райский сад – никто опять не виноват.»


«Если» замком Иф торчит мрачно – и нет усталому рабу другого выхода, как ждать и надеяться, бегать в мешке:

«Мне все давно, чтоб быть счастливым.
Я лично волен предпочесть
Вольготным радостям и дивам -
тоску, презрение и месть.»


Да и дивы-то, надо заметить, как из заветных сказок – о, закрой!:

«Я к ней прибегу паладином,
Я все ей отдам,
Я жизнь положу к ее длинным
И бледным ногам.
Она меня походя сунет
В чудовищный рот,
Потом прожует меня, плюнет
И дальше пойдет».


Красавица и чудовище в одном лице – губами щелк! – цитатный образ книги. Манихейство стихотворное, дуализм духа и тулова, худа и добра, белого и серого (в разрезе черного), чарующего и бездарного – короче, жизнь и смерть, подробней – рай и ад. Ну, вот навскидку:

«Всегда соседствовали с раем
Вокзал, изгнание, развал…
Что ж, мы не знаем? Все мы знаем.
Еще не жил, а это знал»; «Виновны все – или никто,
И если в ад пойдут – то все уж.
Через какое решето
Просеешь?»


Существование человечье на вращающемся шарике – как Чистилище, банка с пауками. Щели злые, круги ледяные… Налево ползешь – дует, направо летишь – знобит. Жара, граждане поэты, адова – Шеолова арфа! Вдобавок из стен лезут идолища поганые, а в окошко виют-вьютса чешуйчатокрылые, тоже малоприятные… Поэт, естественно, очерчивает свой философский круг и топчется с Книгой, заклиная нечисть. Человек-остров, остров Быков – столько-то «дмиль» разумного побережья. Солярисно, ласково. Вот только:

«Приезжают чужие большой толпой,
Веселятся громко, едят наваристо,
Но глядят с беспричинной злобой, слепой, тупой,
И ничто на острове им не нравится.»

Бороться с быдлом, когда очерчен мелом, бесплодно и мерзотно – ты словом, а они помелом. Но поэт старается. Никаких митинговых сгинь-пропади, избави Боже: «О, сознание островное, света пятно среди темных вод! Бог – это как бы все остальное, кроме всего вот этого вот.»

Поэту нужна малость милости – чтобы лично его, душу пишущую, не вгоняли в геенну пышущую, оставили на свету и в покое. А уж дальше – как природа ляжет, экая погода будет, настроение настанет. Ибо царство Божие и государство безбожее внутри нас.
Книга Быкова – клик души, «еслинет» - самострочное ответвление интернета. Ритмическое заявление в жилконтору небесную о нежелании вливаться в стаю – компьютерно ли мышиную, народно-безумолчную; синично-журавлиную, цинично-журналистскую:

«Успевай насладиться началом распада,
Потому что потом
В озверевшей лавине голодного стада
Обернешься скотом».


Эхо ада – в этих стихах, чувство лютого локтя и лихого клыка, хотя для Быкова вовсе не беда «другие» (о чем стрекочут Сартр с РТР). По поэту все хороши, выбирай на вкус – у всех лики в пушку, все одним мирром мазаны, одним жирром и крровью… Рай и ад в его книге заземленные, но не изолированные – у них сообщающиеся ходы, Суды и сосуды – содвинем их разом и ухнем! «Поменять бы их местами, сливши в это решето, - что, они б иными стали? Просто пели бы не то…» Да, рай и ад с их голосами – понятия здешние, домашние, казарменные. Тут и ангелам желательно успевать – упал, отжался. Все здесь – и создастся, и воздастся. А постпотом, совсем уж далее – молчок…

Дмитрий Быков мягко вдалбливает нам:

«Не надо думать, что в аду
Случится что-то вроде мести:
Мы будем там в одном ряду,
Все вместе».


Ну понял, понял я, доник. Евреи, кстати, - шаг вперед? В эволюционном-то смысле…

Итак: рай и ад по Быкову реальны, коммунальны, сплоченны – у каждого, конечно, своя сковородина, но сортир золочен и един. Москва-сортировочная!

«Люблю названья этих станций,
их креозотный теплый чад -
В них нету ветра дальних странствий,
они наречьями звучат,
Подобьем облака ночного
объяв бессонную Москву:
Как вы живете? Одинцово, Бескудниково я живу».


Зато Быково, Дмитрий Львович! Там райиад (шесть слитных букв) видений полны, и это, скорее всего, одно и то же место. И поэт даже знает, как оно называется – те же, читатель, шесть букв по горизонтали, бывшая шестая часть суши. Там течет конкретная речушка Убля (приток Раскола) и миражная Ладора (светлого «Ада» привет!) – а какие кисельные, други, берега! Не надо рая!.. Ну его к Богу!
А Бога в книге много – она вся пронизана молитвенными упоминаниями-синонимами:

«Море синеглазое шлюпкой попирать,
Сочинять, рассказывать, жить и умирать,
Задавать работы ленивому уму -
Помогай, Боже!»;


«Господь не действует ни криком, ни порохом – его практически неслышимый глас сопровождается таинственным шорохом, с которым лопается пена подчас…»;


«Смотришь сквозь тюлевые занавески, как пустынен мир и убог, как на него сквозь голые ветки сверху клоками сыплется Бог…»


Очень красив библейский цикл: «От Матфея», «Рождественское», «Пасхальное» - сияюще переходящая (вот те и Юрьева тень!) тетрадь, но пуще всех мне нравится «Апокриф»: «Природа прятала Христа, изгибчива, чешуекрыла, в глухие, темные места, под сенью скал, в тени куста – и вовсе, кажется, укрыла, однако выдал воробей, запрыгав, громко зачирикав… Так от прыжков его криков пошло начало всех скорбей.»

Знакомые дела! Давным-давно, в моем растелешеном детстве, в телемском нижневолжском братстве, что ж, звали воробьев – «жиды». А че! Прыг-прыг, прыг-скок – синкопами, как у Булгакова. Ну, думал я начитанно, танцуют с Торой, перед ковчегом, пожинают крошки. И лишь сейчас «Апокриф» мне разул глаза, резанул по извилинам: «Читать морали я не тщусь. Тут правит жажда сильных чувств, а не желанье скучных выгод: одним приятней укрывать, другим приятней выдавать и, что страшней, при этом прыгать… И нам, тупеющим от слез, - все так и есть, и все неправда, - один останется вопрос: зачем ты прыгал, сука, падла?! Вы все невинны – и Пилат, и воин под бронею лат, и терн венца, и сотня игол. Никто ни в чем не виноват, но почему ты прыгал, гад? Я все прощу. Зачем ты прыгал?!»
Ох, и стараешься короче цитировать – а рука сама раззудит-разбегается, талант не прервешь! В программном стихотворении «Если нет», завершающем книгу, поэт опять же призывает милость к падшим:

«То эта незаслуженная милость
Как раз и есть основа всех основ,
Которая сквозила или снилась
И плакать заставляла после снов
Над каждою мучительной химерой,
За всем моим бессильем и тоской -
Цвет милосердья, розовый и серый,
Рассвет морской».


И пусть до этого со всем серотонином подспудно проступает акростих, нам дела нет:

«Последнее свидетельство – отступник,
Уловка мирового скорняка.
Так птицы возвращаются на сутки,
Чтоб улететь уже наверняка,
И эти все сегодняшние лажи -
Не сделавшийся явным ход планет,
Не глас народа, не секунда даже.
Но если нет…»


Н-н-нда…
Но не одной гражданско-отечественной поэзией красна книга, есть и «Из Дикенсон»:

«Так осенью за дачный стол
Присядешь под рябинный ствол,
Припомнишь день, число -
И думаешь: такая мать!
Что толку было приезжать?
Скорей бы занесло.»


Ну, хозяин и работник – барин!.. Сидючи в чахлом тель-авивском чулане, читаю, урча, такое – таинство, кириллицианство! – и родная речь чудесно оборачивается родной картинкой: ели, снег. Да-с, вольнодумно жили, писали, любили – ели снег. Вон Радищев и тот издавал свое кровное «в собственной типографии», ведь куда душу денешь: из Илимского острога в Иерусалимский?

Книга Быкова строго о том же неизбывном - перед нами своеобразная Песнь песней о Родине – божественность, гражданственность, женственность:

«Будем жить с тобой, моя старуха,
У воды неверной и зыбкой
Так же безнадежно и глухо,
Как до этих глупостей с рыбкой».


Ура, несменяемая доисторичность! Воистину, душиста ушица из целлаканта – жидко варен, хотя и слеп… А убогих сроду привечали и юродивых приветствовали – юдоль! Глухая свечаща.

«Но тем и смущает Россия, отче-мать,
большие холодные места, -
Что всех без разбору пускает ночевать,
буквально девяносто из ста…»


И дальше:

«Изба черна, и ночь темна,
и дочь пьяна, и мать честна,
И буря сильна, и печь накалена -
Такая большая, холодная страна,
холодная добрая страна».

Поля ея, ложбины и снега. Разум отдыхает, на каникулах. Ели снег. Было да сплыло – канул потерянный рай… Хоть Бога клок, сказал бы Быков.

Михаил Юдсон
(Дмитрий Быков, «Если нет», Москва, издательство АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2017, ISBN 978-5-17-101665-4)

Добавить комментарий
Дорогие друзья!
В целях защиты от спама и иных проявлений вредительства, только зарегистрированные пользователи могут комментировать новости. Пожалуйста зарегистрируйтесь здесь: Регистрация
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.