Лин и звезды

Это произошло, когда улетела «Росомаха», корабль-ковчег, созданный в безумном желании прорваться сквозь космос и отчаяние. «Росомаха» стартовала в серую высоту¸ конструкторы печально глядели ей вслед, горстка людей в спецодежде, понурых и тусклых, они не надеялись дождаться возвращения корабля.

Лин сидела в гримерке своего «народного шоу», - когда закрыли оперные театры и отменили все развлечения, кроме народного шоу, она пришла на работу в эту пошловатую грубую индустрию, чтобы хоть как-то выжить. Настоящая жизнь для Лин закончилась тогда, когда взорвалась Главная лаборатория, вода стала ядовитой, и людей перестали интересовать любые другие заботы, кроме поиска еды и возможности дышать. Из употребления вышли слова «доброта», «чувства», «хорошее воспитание», а также много других слов и понятий рассыпались, растаяли, будто их никогда и не было. Время от времени в том или ином месте что-то взрывалось, на свободу из невидимых колб вырывались атомы, штаммы странных грозных эпидемий: то у людей вырастали дополнительные уши, то дети, которых и так рождалось мало, начинали говорить на непонятном никому языке и заходиться в приступах лая…А то вдруг шли дожди, долгие, шквальные, темные, непрозрачные как чернила – и люди от них слепли. Эпидемий было много, они следовали неостановимо, друг за другом. От них не было никаких противоядий.

От них не было защиты. Правитель давно не давал о себе знать, - то ли прятался, то ли его тайно убили…

Лин отпила желтоватой воды из пластиковой фляги. Искусственное яблоко она приберегла на утро, когда на смену ночи придет серая дымка, а другой еды не будет. Яблоко было без вкуса – но хорошо, что хотя бы оно у нее было. В былые времена такая трапеза называлась бы завтраком. Но те времена ушли. Скорее всего –навсегда. Вечер настал, тенью надвинулся после глухого, пустого, будто инвалидного дня. Какой будет и завтра, и через месяц, и потом. И вечер тоже был глухим, настороженным. По улицам двигались закутанные до бровей редкие прохожие. Время от времени металлический монотонный голос вещал «идите домой, дом – это ваш бункер». Светофоры не горели. Огней в городских окнах почти не было. Шоу проходило в полутьме ресторанного зала, где за столиками сидели невидимые малочисленные зрители. Они пили дешевый энергетический напиток и молчали. Молчали, даже когда артисты пытались шутить.
Даже когда говорили пошлости. Лин и ее коллеги придумывали репризы почти на ходу, меняли жалкие балахоны из латекса на купальники в блестках, потом снова выходили в латексе. Владелец, уставший одышливый человек, покрикивал, требовал сделать еще вульгарнее.

Денег она за свои песенки и дурацкие монологи на злобу дня не получала, - ей платили пищевым пайком, к которому иногда добавляли набор самой элементарной косметики. Лин не огорчалась по этому поводу - слишком много было разных других, более серьезных поводов для печали. Теперь качество духов и цвет помады, а также аромат стирального порошка не имели никакого значения. До того, как мир потерял краски и разум, Лин пела на оперной сцене. Выходила на сцену – и жила, любила, умирала, светло, вдохновенно, изящно падала, допев арию. Словно погибал цветок, легкий, прекрасный, погибал вместе с нежными и чарующими оперными героинями. Орхидеями цвели арии, озерными кувшинками дрожали струны в оркестре. Оперные девушки любили и умирали так, что вызывали зависть. Красиво.
Вдохновенно умирали – и оттого еще сильнее хотелось жить. Тогда Лин точно знала, что эта красота нужна. И она пела – всем сердцем. А потом ехала домой в своем любимом автомобиле и не могла надышаться пряным воздухом прекрасного города, яркого, динамичного, сытого, города, который казался ей центром мира. Да что там - центром Вселенной. Музыку, глубокую, настоящую, волнующую, Лин считала даром богов. Подарком, счастьем. С тех пор, как лопнула оболочка цивилизации, и закрылись музеи и театры, и люди перестали прикидываться, что им важны духовность, мудрые абстрактные мысли, серьезные книги и серьезное искусство, что их заботит экология и судьба будущих поколений, музыка ушла. Как вода сквозь песок. Смолкла. Прикидываться не надо.

В дверь резко постучали.
- Эй, алле! Ты здесь?! Королевна без короны…с помойки королевна! Забери свой конверт! Слышь, дура?! Не заберешь – выброшу к чертовой матери!
Лин встала, подошла к двери, медленно повернула ключ в замочной скважине.

Служительница Ир, лохматая тетка в резиновой маске, сунула ей синий конверт. Лин тихо сказала «спасибо», чем разозлила сотрудницу шоу безмерно. Бурча и чертыхаясь, она пошла по темному коридору между развешенными постерами, на которых были изображены великанские пляшущие гамбургеры и девицы-роботы в вызывающих прозрачных бюстгалтерах и золотых трусиках. Лин закрыла дверь, вернулась к зеркалу и застыла с конвертом в руке.
Потом она взяла коробочку с пудрой и провела пуховой подушечкой по щекам. «Зачем? Им ведь все равно…да и мне…» - подумала она. И еще подумала, что эта пудра похожа на колючий песок. На тот песчаный ветер, что царапает по ночам оконное стекла. На безвкусный сахар, от которого вода во фляге делается еще желтее. Конверт гладким древесным листом лежал на гримировальном столе, под лампочкой. Она быстро надорвала его и развернула письмо. Незнакомый почерк летел по листку поземкой. Чернила были из той далекой жизни, когда еще писали письма, грустили в парке на скамейке под шелест живой листвы. Слушали музыку и разговаривали друг с другом, нормально, не окриками, приказами и оскорблениями. Без дубинок и пистолетов, заряженных едкой солью, от которой болят глаза и кожа покрывается нарывами. Когда не носили защитные скафандры и маски. Когда в мире было нечто красивое.

«Милая, прекрасная Лин… Я написал эти слова – и изумился, как это просто и трудно. Чудесная, совершенно уникальная Лин… Я видел вас на сцене, давно, тогда, когда еще была сцена, и ставились оперы. Дирижер в ослепительно-белой рубашке и черном, антрацитовом костюме царил над оркестром, над этим бушующим музыкальным морем, перед затихшим залом. Вы были Флорией Тоской, певицей, актрисой, такой живой, страдающей, ревнивой и беззащитной в своей любви…Ваша любовь была безмерна. Огромна. Такая любовь – это ноша, это Голгофа. Многие люди инстинктивно сторонятся больших чувств, делают все, чтобы жить тихо и устойчиво, усредненно, спокойно. В предсказуемом мире, среди простых дел и простых целей. Точнее – так всегда было у очень многих. Но прежде был выбор.
Теперь его нет. Теперь ничего нет. Только память, похожая на сундучок с красивой резьбой. В моей памяти вы, Лин, и вы прекрасны в своем сапфировом бархатном платье, с цветами в самом начале¸ в момент завязки, когда вам кажется, что моделью для портрета стала другая, и это ее так вдохновенно написал ваш возлюбленный, художник Марио Каварадосси. И потом, когда поете кантату для восхищенных слушателей, и потом, когда противостоите шефу жандармов барону Скарпиа, и после, когда вас как громом поражает сознание того¸ что любимый МАрио мертв, что вас обманули, что все кончено. Все-все – и жизнь, и музыка, и любовь…Память –не пустая коробка, она сияющая фреска, она наполнена смыслом. Мы благодарим нашу память – она дает нам смысл и надежду».

В дверь снова постучали. Но тихо, застенчиво. На пороге стоял Дейро. В цветном колпаке и алом комбинезоне. Он был совсем юный, потерянный. За три года малыш Дейро вырос из двухлетнего ребенка до роста и внешности парнишки лет восемнадцати,- так на него подействовал очередной неизвестный вирус, но разум был совсем детский, как у пятилетки, он почти все время плакал, Лин его утешала. «Что случилось, дорогой?». «Она…она меня била! Ир! Она плохая! Больно! Я хочу уйти…умереть…как ослик в той сказке…Лин!». Он уткнулся носом в ее плечо, он рыдал, его плечи дрожали, его мокрые щеки терлись о ее блузку. «Тише… Тише…Я тут…Я с тобой». Она говорила какие-то слова, понимая¸ что помочь ему не может, нет защиты от грозного мира и его боли, от эпидемий, от жестокости, в которой все захлебываются. Дейро притих и часто дышал. Лин тихонько сказала «Ничего. ты сильный. Маленький - но сильный». Тут голос инспектора ворвался в комнату через колонку на стене: «Артисты¸ мать вашу…Быстро на сцену! Я ведь могу на ваше место набрать другой сброд!

Желающих полно! Голодных и нищих – тысячи. Вперед, если не хотите оказаться на улице». Лин быстро поцеловала Дейро, и подтолкнула к двери. «Иди! Начинаем!». Она стояла на сцене, в полутьме, которую бессильно пытались разогнать блеклые розовые светильники.
Бумажные жалкие фонарики, электрические свечки на столах – все давало больше мрака, чем света. В тени были люди, немного, но были. Пришли, чтобы забыться, чтобы перевести дух. Лин глотала слезы. Лин пела. Лин помнила, что в гримерке лежит письмо. В котором тоненькой тихой струйкой сыплется поток чудесных слов. Очень похожих на мелодию. Из прошлого. Из другой жизни. Из нормальной.

… «Росомаха» пробиралась сквозь космос. Пилот в наушниках слушал музыку. И откуда только он добыл этот раритет, судачили коллеги. Таких уже давно нет в природе. Сам, что-ли, сконструировал…Или нашел в старом хламе. Музыка лилась, как звездный свет. Как хрусталь фонтанных струй. Он был и здесь, этот мужчина в куртке летчика- экспериментатора, и там, далеко, где люди пили музыку, как горячий сверкающий пунш, пьянели от нее, говорили страстные, живые, человечные слова. В прошлом. Где женщина читала сейчас его письмо. И наверное тоже слышала музыку. Он летел и слушал. И будто жил заново, красиво и светло.

… В это время Он сидел за прозрачным столом, огромный Он. И стол был –огромный. Посреди всего, в центре ничего. Ему было грустно. Он наблюдал полет громоздкой и медленной машины. Машина плелась среди звезд, как будто ей было лень. Как будто она не понимала, зачем ее какая-то сила тащит в неизвестность. Он наблюдал. Он собирался одним движением раздавить эту машину- крота. Ведь все равно род людской обречен. Он сам себя обрек. Зачем тогда ждать. Пусть уже никакой надежды не будет…Звезды были равнодушными. Где-то в пустой, неживой бесконечности падали хвостатые метеориты. Он почти собрался. Он уже почти решил остановить путь корабля, «Росомаха» никуда не долетит. Не нужно. Все бессмысленно, всему пришел конец.

…Лин допела свои куплеты. Про соседку, которая стащила у соседа его рабочий скафандр – и он потому остался голышом под кислотным дождем. Она вернулась в гримерку¸ накрыла уснувшего мальчика Дейро старым истертым пледом. Перечитала письмо. Задумалась. В сердце что-то тепло и мягко кольнуло, что? Музыка? Надежда? Она не знала. Знала только, что ее душа вполне жива. И на том спасибо.

Инна Шейхатович

Добавить комментарий
Дорогие друзья!
В целях защиты от спама и иных проявлений вредительства, только зарегистрированные пользователи могут комментировать новости. Пожалуйста зарегистрируйтесь здесь: Регистрация
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.