Жизель

Желтый пузырь вот-вот прорвется: раннее зимнее утро тянет свою резину. Город просыпается сквозь опаловый туман, под пористым бесконечным и пустым куполом. Желтизна перемешивается с белым снежным покровом, чахлой слюдой городских окон, черным крепом асфальта. Мир еще не очнулся, не отряхнулся после обморочной сонной черноты. День выползает медленно и обреченно. Темный свет лениво глотает ребра и кожу проигравшей ночи. Вэл горбится в подворотне. Ему холодно и неуютно. Он ждет. Она должна выйти примерно через четверть часа. Он пришел заранее, боялся опоздать. Он почти видел ее перед собой: вот распахнется дверь подъезда, она гибко выскользнет в своей невесомой пелеринке, поправит локон прически, - шапку она не носит, даже в самые крепкие морозы, и пышные волосы цвета меди летят и развеваются. Вэлу все это не нравится. Его патрон пригрозил, что снимет голову, если он не послушается, не выполнит задание, а он не хочет, ему это не по душе. Муторно ему от этого, противно. Снег скрипит под его тяжелым квадратным башмаком. Вэл нервничает. Это не то что страх или жалость – он такими глупостями не страдает. Просто она уж слишком непривычная, другая, диковинная, с этой ее походкой, толкающей прочь грязную мостовую, и пелеринкой, и тяжелой медной проволокой слепящих волос. Когда она идет мимо, он всегда ловит носом горьковатый огонек ее духов. Ее запах такой же непривычный, как и вся она. Этот запах потом долго раздражает, стоит в воздухе всей другой жизни. Иногда по утрам он даже чувствует его на своей подушке. Запах просачивается даже в сны. В похмелье, и в склоки с матерью, которая, сколько он себя помнит, вечно огрызалась и кляла его, пыхтя на него дымом старой инвалидной трубки. Вэл ждет. Утро разгорается, вместо желтого как розовый костер. Автобус медленно, будто прихрамывая, подкатил к остановке. Из теплой молочной каши салона вывалились люди. Распаренные давкой и чужим дыханием. Вэл поморщился: люди ему не очень нравились, все. Даже босс. Пятнадцать минут прошли. Она показалась на постаменте высокого подъезда. Локон рванулся вверх, как живая птичка. Вэл сделал шаг вперед, готовясь броситься ей наперерез. И тут – откуда она только взялась – из тени трамвайной остановки выпорхнула невысокая фигура в большой шерстяной шали и шапке колоколом. Фигура неслась к ней. Она будто даже испугалась, чуть качнулась, ее локоны опять подпрыгнули. Шапка колоколом что-то верещала металлическим утренним голосом. Ее шали и шерсть будто тянулись вперед и вверх. Вэл раскалился от злости. Она кивнула, слушая, потом еще раз – видимо, выражала согласие. Или просто не хотела перечить этой шерстяной квашне в треугольной шапке. Они отошли от подъезда вместе, он почти физически ощущал досаду в коленях и ребрах. Время и возможность были упущены. …Босс не кричал, не топал ногами. Он смерил Вэла презрительным и тяжелым взглядом. «Рухлядь, дармоед…баба ему помешала! А ты что-то умеешь сделать так, чтобы тебе не мешали? Тупица. Только деньги на ветер выбрасываю…Ладно. Сегодня вечером жизель»… Вэл вздрогнул. Он не понял. Что вечером? Какое-то секретное дело, которое босс называет условным кодом? Наказание? Штраф? Расправа? Что босс задумал? Натужно крякнул телефон. Босс орал в трубку и в то же время делал Вэлу какие-то знаки. Вэл сник. «Я занят, по горло, вы хоть что-то можете сами сделать? Пороховщикова позовите, ясно? Мать вашу! Липкина! Или я позову кого похлеще!»- рявкнул он в трубку. Швырнул телефон в сторону с такой силой, будто хотел разломать на кусочки. Повернулся к Вэлу и презрительно выплюнул: «Жизель вечером, ты знаешь, что делать, и – не разочаруй меня! Билет возьмешь у Саныча». Вэл ничего не понял. Мрачно потопал под лестницу к помощнику босса. Вечно хмурый и агрессивный Саныч с бровями- мхами кинул перед ним на стол глянцевый квадратик. «Бери». Спросил, знает ли Вэл, куда идти. Вэл не знал. Саныч дернулся, грязно ругнулся – и рассказал. Вечер накатил-набросился тьмой, морозным неуютным сквозняком, каруселью неона, дребезжанием стекол на ветру. Театр был весь в огнях. Тут и должна была быть та самая «Жизель». Изнутри театральное каменное тело била шумная дрожь, люди текли по мраморным лестницам, мех и шерсть плыли в больших слепых зеркалах. Вэл ступил на кроваво-алый ковер, рванул с шеи замусоленный шарф. Гардеробщица, тетка с красными прядями на туго завитой темной голове, мягко и торжественно взяла его старую тяжелую куртку. Возложила номерок на отполированный остров прилавка. Улыбнулась резиновой улыбкой. Его нервно передернуло: будто она могла видеть его тоску и раздражение, его злую лень. Будто могла догадаться… И зачем боссу эта девица, с ее походкой и пышным стогом волос, ее тихим голосом и кукольным разворотом плеч. В фойе стучали каблуки, в буфете звякали ложечки и тошнотворно пахло бесполезными кофе и сдобой. Зал наполнялся людьми, как ванна водой. Дождливо хлопали сиденья бархатных кресел. В оркестре кто-то тянул хлипкую, вялую, как изъеденный гнилью стебель, ноту. Вэл с трудом нашел свое место. Из оркестра ползли въедливые хороводы нот. Потом, густо сметая свет над креслами, начала меркнуть огромная, разбитая на мелкие капли и капельки хрусталя, люстра. Занавес поплыл, складываясь в складки с позолотой. Музыканты заиграли. Оркестр взвизгивал. И тут выбежала она. Вэл ее сразу признал, хотя в этом ознобном, марлевом платье-недомерке она была совсем новой. Тонкая, как хлипкая вазочка из дорогого антикварного магазина, она была невесомой и непонятной. Летела и жемчужной ножкой в воздухе выводила вензель. Будто ставила подпись под договором. Будто ему сигнализировала: я здесь, и я - не тебе чета. Ее прыжки по всей длине сцены были гибельными, тугими и очень женскими, так прыгают в пропасть женщины, у которых нет никого и ничего. Сироты. Одиночки. Алкоголички. У нее тоже никого не было. Какой-то парень снял в уголке дорогой плащ и припрятал шпагу. Вэл догадался, что парень скроет от воздушной девочки свое происхождение и чин. И сделает ей больно. До крика, до разрыва души. Вэл заерзал: что-то тут было нечисто. А другой, неуклюжий и простой, упрямый, как сын соседки-уборщицы, был готов ради нее на все – да она его гнала, не слушала, не смотрела в его сторону, хотела избавиться навсегда. Ее мама, стройная и молодая (видимо, лет в пятнадцать она ее родила, не иначе) все показывала красивой рукой на дочкино сердце. Девочка прыгала. Летела навстречу парню, который не желал показать, что у него есть плащ и красивая шпага. Что он не из соседнего села, а из большого дома, нарисованного на лазурной тряпке. Она не догадывалась. Он ее ловил руками, обтянутыми черным бархатом, она была веселой и счастливой, как птичка, и бежала прочь от дома, от красивой и грустной мамы. Вэл все видел, и девушку ему было почему –то жаль. Потом прибежали слуги, трубачи, охотники. Вышли дамы в тяжелых, нетанцевальных платьях. Парень в бархате им кланялся. Музыка стала другой. Вертлявая дама в огромной шляпе с кустом желтых роз сделала парню повелительный жест: мол, ты мой, не забывай, дружок. Чем-то это движение было похоже на то, каким босс его отправляет за пивом. Если бы музыка не гремела так громко, Вэл наверняка услышал бы, как она ругнулась. Служащие затоптали ромашки, на которых гадала девочка- ваза. Неуклюжий парень притащил плащ и шпагу. Вот, дескать, его, ее избранника, истинное лицо. Бархатный пытался откреститься. Не вышло. Девочка пошатнулась. Руки обхватили воздух, побежали по переливу оркестровых веток, по лестнице оборванных воспоминаний. Платье взметнулось, рассыпались ее пышные медные волосы. Она ухватилась за шпагу, которая как-то попала ей в руки. И кружилась с ней, и что-то пыталась ей сказать. Возила шпагу по полу, грубо разрисованному цветами. С болью сгибала локти, рвала душу, - Вэл тут ни к селу ни к городу вспомнил, как бабка-покойница топила котят. Серые теплые комочки дрожали в ведре, бабка несла их к прудику, он тогда забился, заскулил, крикнул «они же живые», бабушка равнодушно кивнула: Не всем же жить...Девочка рванулась вперед, увидела его, парня в бархате, того, что прятал свою господскую одежду, как-то особенно ясно и остро, замерла – и упала, как подкошенная. Вэлу даже показалось, что она умерла. Так по ходу всей суеты и выходило, все делали вид, что плачут. Деревенский парень убивался круче всех, Вэл даже ехидно подумал, что, когда босс вышвырнул из их конторы старого охранника Морза, тот тоже плакал потерянно и жалостно.

Униженно. Готов был каяться и проситься назад. Зажгли свет. Люди дружно встали и пошли в фойе, в буфет, курить и обсуждать девочку. Вэл столбом простоял весь антракт возле зала. Думал свою думу: как ее отловить, как исполнить волю босса… Под ложечкой притаилась тошнота. Руки сжимали разогретый до температуры скарлатины узкий пакет. Свет погас. Из черного горизонта выплыли белые марлевые букеты, это блеклые безжизненные девицы вились могильным венком. Она возникла из – за камня, разомкнула закостеневшие руки, на время ожила, встала из могилы. Вэлу стало как-то не по себе: он не верил в духов, боялся ужастиков, плохо переносил всякие выдумки. Ее белые, светящиеся в луче прожектора туфельки едва касались земли, невесомая фигурка была вся в лунном молоке. В оркестре кто-то плакал на длинных жалобных струнах, светло и очень жалостливо. Дирижер навис над лесом смычков, а они слоились на голубой и опаловый цвета. Ныряли в траву, в облака, под воду. На сцене снежной тенью взлетала она. Хрусталь льда летел в черноту. Вэл видел неживые глаза, неживые руки. И ему было холодно и больно от ее хрустального прыжка, от поворотов застывшего корпуса, от той пустой и не нужной никому красоты, которую сгубили без причин. Вэл сжимал свой сверток, тяжелым взглядом смотрел на парня в бархате. Он тоже был здесь, гордый, спесивый, чистый, живой. Мускулистое тело красиво купалось в нитях света. Он ее подхватывал – она покорно к нему тянулась. Как невеста, тонула в его глаза. Он пытался ее удержать – она улетала. Скользила по узору теней. Потом - когда такие же белесые и бестелесные девушки-призраки, как она, что-то задумали, злобно на него смотрели, хотели его растерзать, отомстить за ложь и одна, самая зловещая, самая главная, грозила ему колючей веткой-трезубцем, - девочка –ваза тихо и бессильно закрыла его собой. Заслонила от всех. И ветка сломалась в руке главной. И другие отступили. Поняли, что эту малышку им не убрать с дороги. Она умела защитить. Не себя - другого. Только одно это она и умела. Ненужная ветка упала в черную пустоту. Музыка допела и доплакала. Зазвонил колокол. Приблизилось утро. Девочка-ваза исчезла за могильным камнем. А перед тем, как исчезнуть, посмотрела на любимого долгим взглядом. Вэлу показалось, что он видел, помнит этот взгляд. Что кто-то давно, может, во сне так на него смотрел. Или мог посмотреть – но почему –то не вышло, не случилось. И была луна, и какие-то крики, и снег скрипел, как рулон скользкого шелка. И назад идти было нельзя, некуда. И ему стало холодно. Еще холоднее, чем этому парню- обманщику, который рассыпал, отступая от ее могилы, белые неживые траурные лилии. Благоговейно и с облегчением. Люди начали хлопать, кричали «браво!», волны побежали по залу, она выскользнула из-за тяжелого полога, легкая, далекая, непонятная, в своем платье-паутине. Поклонилась. И парень тоже вышел, тоже кланялся, уверенно и по-хозяйски взял ее руку, рука не слушалась, упала, светлым фарфором прочертила месиво театрального света и тени. Вэл двинулся вперед. Он не помнил, как преодолел плотный лес аплодирующих, и билетершу в черно-синей униформе, которая что-то ему решительно объясняла. И блестящее светлое дерево оркестровой ямы. Девочка-ваза возникла за могильными плитами, сухими бутафорскими кустами, тюлями, в тени большого занавеса. Стояла спокойно, никуда не летела. Он шагнул к ней, она глянула удивленно и непонимающе, обняла голые плечи фарфоровыми руками. Он сунул ей куда-то в область ключиц горячий пакет. «Вот. Мне велено… Это от моего босса». Целлофан заскользил, влажно зашелестел. Она удивленно удержала падающий пакет. «Тут и письмо есть», - выдохнул он. Лунный луч качнулся над бутафорским кладбищем. Над душными кулисами. Над девочкой в платье-букете. «Кто…от кого это»… Ее огромные глаза застыли. Спрашивали. Не доверяли. «Это ничего… подарок…Мой босс – он вас всегда… Он вас любит…О, он очень вас любит!» Она слушала. Не перебивала. Вэл набрал в легкие воздуха. Между ними скрипел целлофан. Она вдруг совсем по-детски покачала головой цвета червонного золота, кивнула и спросила: «Вам понравился балет?» Он задохнулся. «Я… первый раз…Красиво. И – как она его заслонила собой…Как вы это хорошо показали…Просто сердце заболело…». Она еще раз кивнула. «Да. Гениальная хореография». Вэл вдруг вспомнил, как еще в школе соседка по парте написала ему записку « Я тебя люблю. Чао». Он был тогда счастлив, растерян, думал, что надо подарить ей ландыши, и бусы из горного хрусталя, и собирал деньги, которые мама давала на завтраки. Та девочка чем-то была похожа на девочку-вазу. И ее волосы тоже отливали медью. И в походке была горделивая легкость. Она, та девочка из детства, погибла, когда пьяный водитель выехал на пешеходную часть. И мама ее плакала также безутешно, как плакала мама в балете. «Я должен сказать вам…Мой босс…Вы такая…вы как сказка…как лунное кружево…Но это не я…Мой босс…И балет ваш – чудо! Я впервые такое видел! Но босс… ». Она чуть коснулась его плеча: - Я поняла. Он заваливает меня цветами, подарками. Звонит по телефону, зовет в Париж и в Вену. И – ни разу не был на моем спектакле. Балет ему, видите ли, отвратителен. Я не хочу от него ничего. Что здесь, кстати? Вэл знал. «Дорогой набор фарфоровых чашечек. Музейные вроде». Она хмыкнула. Не то засмеялась, не то застонала. Взяла его за руку. «Знаете что? А пойдемте –ка мы ужинать. Хотите? Что-то есть очень хочется! Я знаю тут недалеко хорошее местечко!» Он застыл. Она улыбнулась: «Я только переоденусь быстренько – и вперед! Согласны?» Он не мог ей возражать. Да и не собирался. Она тихонько, чтобы не разбить, положила пакет на пол, оглянулась: - О, Дмитриевна, идите сюда! Кто-то забыл какую-то свою важную вещь! Сдайте ее на вахту, хозяин найдется! Потом она повернулась к нему: -Я убежала, Жизели нет, она умерла – а мы идем ужинать! Я Ангелина, все друзья зовут меня Ликой, я и в театре Лика, вы видели в программке, верно? А вас как зовут? Он совсем растерялся: - Володя. Для друзей –Вэл. Так меня звала бабушка. Лика засмеялась. Она была совсем другой сейчас, живой и веселой. - Все, встречаемся на служебном подъезде через пятнадцать минут! И она умчалась. Адольф Адан сочинил музыку для грустной балетной повести. Мир смотрит ее уже много лет. Адан знал, что мелодия альта бывает непостижимо трогательной. Волнующе – щемящей. В космосе людском, в потоке лиц и имен кто-то заплакал над судьбой Жизели. Кто-то сказал «божественно». Кто-то долго напевал мелодию адажио. Балет умеет наполнить душу светом и красотой. Что было с Ликой и Вэлом? Не знаю. Это ведь уже совсем другая повесть.

Инна Шейхатович
Фото - Менахем Синай

Добавить комментарий
Дорогие друзья!
В целях защиты от спама и иных проявлений вредительства, только зарегистрированные пользователи могут комментировать новости. Пожалуйста зарегистрируйтесь здесь: Регистрация
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.