Микеле и море

...На десятый день она не помнила¸ какое сегодня число и какой день недели. День старел за окном – и ночь не замедляла это старение. Ночами в палисаднике под ее окном кричала неугомонная кошка, а невидимый сосед курлыкал песню- сопелку... Карантин – не концлагерь. Понимая, что ничего изменить нельзя, Элла томилась и твердила себе: терпи. Терпеть было очень трудно. Оптимизм не зарождался. Она кипела от раздражения, плакала без видимой причины, читала толстую книгу о чужих, совершенно ей неинтересных людях (кто-то авторитетный в интернете высказался, что нельзя сегодня считаться умником, если эта книга прошла мимо него) – и горячо протестовала, плакала снова. На одиннадцатый день она резко встала, причесала растрепанные волосы, нашла солнцезащитные очки - и поехала в Яффо. Туда, куда всегда, в любом настроении, в любое время ее так властно манило. Пустой автобус подпрыгнул – и выпустил ее в бережно хранимую акварель. Март внезапно согрел измученную долгими холодными днями землю. Что-то неуловимо- радостное суетилось, кружило, мерцало в воздухе. Море, такое слепящее и новое¸ лежало страницей из зеленоватой жести до горизонта, сверкало, утешало. Оно будто говорило «я здесь», «вот оно - я». Элла дышала всем своим телом, сердцем. Впитывала воздух, море, яффский пейзаж, который так счастливо возвращался в память, будто никогда никуда не пропадал, не мог пропасть, не смел...Она шла, засунув руки в карманы, подставив лицо лучам такого яркого и нежного солнца, чувствуя, что каждый шаг, каждый солнечный момент просачивается в тело и душу светом. Где-то она уже видела этот свет. Нет, не просто свет солнца – магическое сияние, золотую краску, разлитую по холмам, мосточкам, поручням, по крышам домов, которые застыли в дреме. Элла шла – медленно, наслаждаясь обманчивой свободой. Вокруг было пустынно. Людей не видно нигде. Призраками-фантомами выглядели автомобили, припаркованные в порту. Пустые ангары, используемые для попсовых коцертов и фестивалей, молчали, грустно темнея на фоне солнечного пейзажа. Она шла мимо ангаров, сырых спутанных рыболовных сетей, по кружению улочек знаков Зодиака. Шла и оживала. У каменного парапета спиной к морю стоял человек. Молодой мужчина был одет в колет и короткий плащ, на ногах у него были мягкие кожаные сапожки.

Элла отметила, что он похож на шагнувшего с картинки итальянца века ХVI. И, нарушая классическое правило никогда не разговаривать с незнакомцами, она спросила «откуда наряд? Пурим вроде закончился»... Он ответил – и голос его показался ей голосом из хорошей озвучки старого интеллигентого фильма. «Я, госпожа, не из Пурима. Я из Италии». Она улыбнулась: «Наряд говорит за себя...Вы давно из Италии? У вас там сейчас непростое время». Он усмехнулся. «У нас всякое время непростое». Она облокотилась на парапет. Мужчина с интересом смотрел вокруг и глаза его, золотисно – зеленые, яркие, блестели. «Я родился недалеко от Милана. Потом мы переехали в Милан. О, Милан прекрасен и баснословен. Я люблю этот город». Элла покачала головой: «Так жаль...»- «Чего?»- «Что мы не увидим его больше таким, каким он был». «Рануччи Томасони тоже был оттуда родом»...». «Кто? Кто это? Это ваш знакомый? Он в карантине?». Незнакомец странно взглянул на нее.

- Неет...он...он был мне враждебен...но зачем вам знать грустные вещи обо мне, о других. Этот день, этот сияющий силуэт города у воды, этот собор...Какие, кстати, там росписи? Они есть?

- Не знаю. Нигде, по крайней мере, не читала об этом...Вы историк? Отсюда и костюм?
- Костюм самый обычный, чем он вас так заинтересовал? В Италии примерно все так одеваются...
- ...вы имеете в виду – на карнавалах? Не в обычной жизни?

Джорне –кажется так называется ваша куртка? Или это плащ, правильно? Симара, так?
Он засмеялся. Сказал весело:
- Для женщины вы очень точно все отмечаете. Обыкновенно я одет, очень даже просто. Вот мой патрон Чезаре Дорпино – тот щеголь...А вас как зовут?
- Элла.

- Мона Элла, имею просто счастье с вами познакомиться...
Я Микеле.
- Какое имя интересное...

- Имя простое – Микеланджело. Сокращенно – Микеле.
Странно, здесь не работает ни одна локанда...

- Что такое локанда?
- Трактир.

-А, нет. Чрезвычайные меры. Карантин. Нельзя большому количеству людей собираться вместе...Да что я вам рассказываю – вы же из Италии...Знаете.
- Мой отец, дядя и дедушка умерли от чумы.

- От чумы?
- Да, тень этой беды, этой боли навсегда нависла над моей жизнью. Не могу от нее отрешиться. Ночами вижу их лица, словно они рядом, иногда во время карточной игры бликом, вспышкой видятся страшные картины обезумевшего от страха города, люди в черных плащах. Крики. Горькая, судорогой сжимающая горло тревога за близких...

Он помолчал.
-А вы? Вы, разумеется, не работаете? Замужем? Нет, наверняка- нет, муж бы не выпустил вас из дому в такиме тревожные дни...
- Я одна. Незамужем, и в данное время не работаю. Вышла прогуляться. И вот – вы, как призрак, в этом маскарадном костюме...

Микеле запротестовал:
- Никакой он не маскарадный. Обычная парча, шитье очень скромное. Я никогда не придавал всему этому большого значения. Даже идя на аудиенцию к кардиналу...
-Она захохотала:
- Да уж, кардиналы так каждого и принимают...Вы хвастунишка. И потом, к кардиналу ходят в костюме с галстуком от Гуччи.. Или от Армани...

- Армани? Это который из Бергамо? Средней руки художник и гравер?
- Нет. Совсем нет. Джорджо Армани –прекрасный. Он создает совершенно особую одежду. Прокладывает путь в моде. Он поэт в своем деле. Даже многие кинорежиссеры с ним сотрудничали¸ я где-то читала , что он учился в Милане, в школе имени Леонардо да Винчи...
Микеле покачал головой:

- Какой чудесный порядок – называть школы именами художников. Хороших. Мне такое не суждено, так не будет, чтобы мое имя носила школа. Имена убийц школам не дают...
Она вздрогнула. Его крыжовенные глаза словно потемнели.
- Рануччи Томасони...Господи, сколько я буду расплачиваться за этот грех...Я не хотел, чтобы все так случилось. С тех пор страдаю...Мы всего лишь поссорились – это даже была не драка, так, потасовка...Меня предали анафеме , мне грозила плаха...

Элла опустила голову. Солнце показалось ей более тусклым в эту минуту. По пустому берегу ветром несло газету, она кружилась в воздухе, потом припадала к земле, трепетала мятыми уголками, снова взлетала. Микеле помочал. Потом сказал:
- История о Давиде и Голиафе...Это ведь где-то здесь произошло? Много художников ее пересказали своими полотнами. Многие задумывались о смертельной схватке, о том, Микеланджело изваял красивенькую статую. Я – когда хотел покаяться – написал себя молодым, юным в образе Давида – и страдающим, захлебнувшимся в страдании, в боли, жертвой в образе Голиафа...Давид держит голову Голиафа, думает о его судьбе...Они оба - две стороны жизни. Оба – смерть. Элла резко повернулась.

- Я знаю эту картину. Это шедевр! Эти длинные тени, два лица, два лика, в картине нет больше ничего – только два грандиозных лица, живое и мертвое...словно вопрос. Страшная дилемма – убивая убийцу, искупаем ли мы грех, воздаем ли по заслугам... или только множим грехи...Это работа Караваджо... Микеланджело Меризи, или- как его называют чаще – Караваджо...Он был гений.
Я часто смотрю на его Юдифь. Она на картина совсем дитя, девочка, которой было назначено казнить, убить Олоферна. Великана, врага. Ее ясное личико и окровавленный меч в руках так прекрасно и трагично обозначают всю бессмыслицу земного пути честолюбцев, властителей...

Микеле молчал, смотрел на нее. Что-то в его лице задрожало, он смахнул слезу. Элла повторила: «Микеланджело Меризи...Караваджо!» Микеле взял ее руку. Медленно поднес к губам. Очень медленно коснулся. Солнце слепило глаза...Элла шептала:«Господи, этот свет и тени, и страсть, от которой не скрыться, не убежать. «Мадонна с пилигримами», «Положение во гроб», мальчик, которого укусила ящерица, Вакх, такой болезненно- живой, обреченный, с плодамии, которые – как и всегда – только декорация, и эти святые с лицами, древними как старые бессмертные пергаменты. Эти горящие глаза...Вот оно, понимание истины, вот вопросы, и смертельная отрава, и искушение, и колокола над землей, такой жестокой и такой болезненной.

...Ночью Элле снились воды, бездонные, цвета зеленоватой жести. И глаза мадонны (которую Караваджо писал с Елены Прекрасной, продажной женщины, чья красота сияет луноликой обреченной нежностью). И зелень глаз, и плащ, который ей показался карнавальным. Или – он таким и был?...

Добавить комментарий
Дорогие друзья!
В целях защиты от спама и иных проявлений вредительства, только зарегистрированные пользователи могут комментировать новости. Пожалуйста зарегистрируйтесь здесь: Регистрация
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.