Благодарю тебя - я жил!

Что остаётся от человека, замыкающего на себе бесконечную цепь времён? Могила, информация в Википедии?
Мамедзаде Сиявуш – поэт, прозаик, переводчик. Член Союза писателей с 1964 года. Родился 2 октября 1935 года в городе Баку. Окончил филологический факультет Азербайджанского Государственного Университета, московский Литинститут (1959 – 1965). Работал в местных газетах, в издательстве Азернешр, референтом в Аппарате Союза писателей, главным редактором Центра художественного перевода. Член редколлегии журнала «Литературный Азербайджан».

Книги: «Небо» (1966), «Тверской бульвар» (1971, повести), «Самоутверждение» (1976), «Одной бессонной ночью» (1976, очерки на азербайджанском языке), «Ночные яблоки» (1979), «Люди-подсолнухи» (1983, стихи на азербайджанском), «Комендантский час» (1994), «Время собирать камни» (2004), «Пыль с цветов бессмертного добра» (2004, переводы), «Вехи века» (2005, избранное), «Лейли и Меджнун» (2005, перевод поэмы Физули).

Как скупо, сухо и скучно. А если чуть распушить, расцветить имеющийся документ?

Отец Имран (из Ардебиля) 30 лет преподавал математику, не знал русского языка и потому не сделал карьеры. Мама из певучей Шуши. Вот как бывает в семье: Сиявуш вступил на лирическую материнскую стезю, а младший брат-технарь на отцовскую.

Сиявуш учился в 29 школе (на пересечении Первомайской и Полухина) (во дворе росли фисташковые деревья). Погружаться в русский мир терпеливо помогала Галина Георгиевна Чернявская (шляпка с вуалью!), говорила: «Возьми мел», – он брал тряпку; «возьми тряпку» – брал мел. Но начальные классы закончил с похвальной грамотой.

Поэтический почерк ставил Лев Озеров – семинар художественного перевода: «О Сиявуш! Ты мудрым Львом вскормлён, / Так докажи любовь свою на деле!» Из Москвы привёз Валентину (заснеженный Тверской бульвар; женское общежитие; склонившаяся с рейсфердером над чертежом девушка, в глазах которой затаилась зелень смоленских лесов). Родители противились, но Сиявуш не поддался – пятая графа уже считалась пережитком прошлого.

«Не дай мне бог, покрыть себя позором
и не ответить недругу отпором;
Не дай мне бог, истаять, словно дым,
меж криком и молчаньем золотым.
Но горше бед любых земных – извериться,
не уберечь свою любовь...»


– Сиявуш явно лукавил, главным в жизни становилась поэзия.

Вот что интересно. Если по бакинскому поэту Портнову можно составить топографию Баку 60 - 70-х, то Сиявуш – бытописатель города; его стихи переполнены голосами и лицами.

Школьные, они же дворовые друзья («дворовой интернационал») (играли в футбол, казаков-разбойников): Акиф Аббасов, Чингиз, Серебряков, Миша Багдасаров, Володя Сермакашев, Вадим Чиркин, Рауф; классный руковод Елена Петровна Мочалова; собратья по перу: Мансур Векилов (Мансур – сын министра здравоохранения, а в детстве с двумя сёстрами укладывались спать под рояль), Фикрет Годжа, Александр Грич, Мамед Орудж; старшие наставники: Мирза Ибрагимов, Плавник, Вячеслав Зайцев, Иван Третьяков

Владимир Кафаров жил четырьмя этажами выше, много спорили о методике перевода. «Переводчик прозы – её раб, переводчик поэзии – соавтор... Подстрочник? Переводчик должен чувствовать себя в стихии рабочих языков, как рыба в воде. Слышать нюансы. Вот читают Есенина: «не знаешь ты, что жить на свете стоит» – как утверждение, налегая на "жить". А Есенин ударял на «что» – совсем другой коленкор...» Но все эти формальные споры сводились к выяснению иного: кто из них первый. Какое нам дело до итога, если в творческом соперничестве задавалась высота, ниже которой работать уже стыдно. Кафаров однажды так и уснул на диване Сиявуша, утомлённый то ли спиртным, то ли жаркой беседой... Любопытна перекличка и их двух стихотворений: Кафаров сравнивает себя с амбалом, ему вторит Сиявуш:

Перевожу на собственном горбу
чужую боль, и радость, и судьбу.
Перевожу стихи...


Как и Город, перешагнувший через свои Стены, расширяется и этнонимическая карта Сиявуша: Кара Караев («И партитура вздыбленного мира...»), Фикрет Амиров («чародей с челом гениальности»), Бюльбюль («соловьиное горло»), Рашид Бейбутов (спевший несколько песен в сиявушском переводе), Мстислав Ростропович (Соната для виолончели и весны), Евгения Девис («...дзенькую, пани,/ За эти песенные дни»), «И им бакинский Эдди Рознер -/ Ахмедов Тофик колдовал», «И жаркую печаль мугама/ В неповторимой красоте/ Вплетёт бессонными руками/ В аккорды Мустафазаде».

Вы не устали, дорогой читатель? Тогда продолжим: «Это памяти музыка, Бэлла Михайловна» (Давидович), «здесь, на бакинском кладбище, / спит Михаил Наумович», Ирина Трофимова – хранительница есенинского очага, Рамазан Халилов - директор Дома-музея Узеира Гаджибекова.

С Маисом Гаджиевым в кабинете газеты «Бакинский рабочий» устраивали посиделки за шахматами (и не только). Этому увлечению Сиявуш не изменял никогда – те же шахматы в редакции Журнала. В шахматах очень легко считывается характер. Как и в жизни, Сиявуш в игре был щёдр и широк на жесты (любая пирующая компания могла быть уверенной, что в итоге по счёту заплатит Сиявуш) – жертвовал фигуры направо и налево. В атаке был парадоксален и потому опасен, ферзей он, наверное, пожертвовал больше, чем кудесник комбинаций Таль.

Это окружение Сиявуша – часть того сплава, называющаяся «бакинская» нация. Родство не по крови, не вера в Единого, Потустороннего, а вера в самого Человека, Землянина космического масштаба. Лучшие люди этого братства были гуманистами, сочувствователями эпохе Возрождения.

За одним столом (это ведь не главная беда – убогая квартира, где главное богатство – книги) рассуждая
от Низами до космонавта,
от луноликой до Луны,

уточняли ориентиры, затачивали идеи –
Приобретает тесный стол
почти глобальные размеры


Миф в первичном и главном своём смысле – это иносказание о сверхреальности, раскрывающее суть событий, а во втором – недостоверный вымысел. То, что последующим поколениям кажется невозможным, фантастическим обретает статус мифа, но мифы не возникают на пустом месте. Их первоисточники бьют, если копнуть поглубже, из всех щелей горячей лавой. И если будущему когда-нибудь понадобится этот опыт, то воскреснут и его летописцы-поэты. И сбудется тайная надежда Сиявуша? «Я никогда не увижу тридцатого века... А, впрочем, чем чёрт не шутит!..» И эта «бакинская» нация, как и «одесская», «ташкентская», «алма-атинская» приуготовлялись прологом к готовящемуся великому будущему.

А если погрузиться в украинские, болгарские, грузинские и так далее поездки Сиявуша, то мы можем окончательно потеряться в реестре имён. Чего стоит только одно стихотворение «Ах, Киев!..»:

Как поживаешь, Юра Сердюк,
Литинститутовский верный друг?
В Раду подался Павло Мовчан.
А не махнёшь ли в Азербайджан?
Как Осадчук наш, то есть Петро?
Вновь каламбурит так же остро?
Микола Карпенко, жив ли ты, брат?
Всё не решаюсь номер набрать...
Спасибо тебе, Микола другой,
Перекладач наш дорогой.
Что Винграновский (тож из Микол),
–Вирши ли, прозу ль положит на стол?
Нынче не скажешь, Олейник Борис,
Что у поэтов гроши завелись.
Трудно добраться, дозваться, хоть плачь.
Это баллада не новая, Драч!
Будьмо, Шевченко! Ты ведь, не зря
В оргкомитете Дней Кобзаря.
Поэтому ограничимся двумя картинками.


Ещё общая страна у грузин и абхазцев: Мушни, Джума, «стихи, которым войны не нужны», «и ели на проспекте Руставели», и песня о Тбилиси Карло, Нодара, вкус ркацители, «и шапка кахетинская на мне». А в гостинице «Россия» у азербайджанца, армянина, грузина и болгарки «длилось наше дружное застолье/ В беспечном непоруганном застое». Помедлим и мы на краю бездны вместе с пирующими, не подозревающими, что больше никогда они не будут так счастливы. Как такое могло случиться? Откуда чёрная сила, опрокинувшая волю миллионов?

Невозможно быть поэтом, заглядываться на августовский звездопад, влюбляться, бренчать на бесполезной лире, зная,

что стреляют где-то в мире,
где-то умирают, убивают,
а убитых тут же забывают,
и тоску, быть может, запивают,


когда «беженцы там и здесь», солдаты в бронежилетах у памятника Джабарлы, и

в сердце у нас не месть,
в сердце у нас – зола.

Чтобы человек безвинно убивал,
Сперва убить в нём надо человека,

Страшна слепая ярость автомата,
страшнее – ослепление души.

Это невозможно – быть поэтом,
сострадая самой малой твари,


– дело даже не в опрокинутом Союзе, дело в потерянной молодости:

Уходит век. Вершит эпоха бег,
И сквозь просветы отягчённых век
Является вседневная тщета.


Есть большая несправедливость, чем несправедливость социальная: «Всё очень просто – жизнь и смерть».

«Что может ржавый меч твой, рубаи?» И всё же пусть без надежды, но кричи «старинный мой товарищ – рубаи!» «Мы родились не гнить, не ползать»,

И наша яростная польза –
лететь! Хоть на одном крыле!
Летать и петь, и вновь, и снова,
И жар, как чашу, осушить...
Всё то, что выразилось словом,
одним коротким словом – жить.


В былые застойные на съезде писателей в Ереване Сильва Капутикян пересказывала статью Эльчина из Литературной газеты: как его в Турции, встретив настороженно (хоть и азербайджанец, но советский), затем восторженно провожали с нарциссами. «И это печатает центральная газета, – возмущалась Капутикян. – О Турции – члене враждебного НАТО, чьи ракеты нацелены на всех нас». Сиявуш по поручению азербайджанской делегации выступил на следующий день. Начал со стихотворения Ованеса Туманяна об упавшей капле мёда, которую слизнула кошка. Набросившаяся на кошку собака сама получила взбучку от хозяина кошки. И в это шухер из ничего к тому же влез хозяин пса. Сиявуш напомнил о дружбе Самеда Вургуна и Исаакяна. Когда Варпету сообщили о смерти Самеда, он спросил чёрного вестника: «Ты видел его мёртвым?» «Да». «Так почему твои глаза не ослепли от слёз?» Свою речь Сиявуш закончил призывом: «Гетце гарун!»

«Мы помним всё» – и вот сегодня, когда «навек уснули в траурной тиши/ родные апшеронские ребята»,

И мёртвые стучатся в нашу дверь,
Земля как окровавленная плаха.
Что всуе звать Христа или Аллаха?
О чём писать? о чём же петь теперь?
Но через горы и сугробы злобы,
В которых сиро корчится страна,
Кричит в душе упрямая струна,
Кричит на все Америки, Европы:
«Гетце гарун!» – да здравствует весна!


И ещё шлёт поклон Сиявуш разбросанным по миру друзьям: «шолом алейхем», «здоровэнки булы». Поэт не может иначе. Поступить иначе – предать свою молодость, её идеалы.

Так ли на самом деле? Не приписываю ли я Сиявушу ему несвойственное? Но сам Сиявуш писать мемуары не намерен. Хотя напичкан любопытными историями. О Шаляпине, отказывавшемуся платить по завышенному счёту: «Да ты знаешь кто я такой? Я – Шаляпин». И духанщик отвечает: «Шаляпа-маляпа не знаю. Кебаб кушал – плати». О Мир Джафаре Багирове, стучавшего карандашом по голове Али-Байрамлинского секретаря (посмевшего возразить: дескать, найденная в его районе нефть погубит сельское хозяйство): «Даже если обнаружится капля нефти вот в этой голове, мы её оттуда добудем». О Сулеймане Рустаме, отказавшегося в ЦК подписать бумагу против Мушфига: «Я у него в доме хлеб ел». О Назиме Хикмете, говорившего после лекции в Литинституте сопровождающим студентам-азербайджанцам: «Через триста лет в восточной литературе от меня останется всего одна строчка» и возложившего могучую длань на поникшие плечи Фикрета: «Ничего, брат. На наш век тюркю ещё хватит». О Халиле Рза, даже на море приходившего с пишущей машинкой...

И мучает меня всечастно совесть:
Когда, когда засядешь ты за повесть,
За реквием о жизни прожитой...
чтоб не прошёл ты по земле бесследным


Сиявуш однажды говорил о разности между стихом и эпосом: разная грузоподъёмность. «И бытия жестокость и огромность, /, Пожалуй, не для лиры материал». Но ведь вытянул же он непомерную тяжесть средневекового Физули, переведя на русский язык «Лейли и Меджнун». Вытянул и собственную поэму о востоковеде с мировым именем Мирзе Казем-Беке. Да, интересные пересечения с Пушкиным, Шейх Шамилем, Лобаческим, Толстым, Чернышевским, Некрасовым, да – искреннее радение и привлечение к высшему образованию мусульманской молодёжи, но, наверное, и родство душ со «странным сыном Востока», «выкрестом», принявшего пресвитерианство и жившего на границе двух миров: «Азербайджанскую чинару уча по-русски говорить…»

Да что теперь жалеть! Молча канувшая в небытие жизнь – в этом тоже есть величие! В конце концов литература – это не самовыражение, а высокая ответственность перед каждым словом.

Так что же остаётся от человека? Каждому – по вере. Получают то, о чём просят. И это справедливо. От кого остаётся могила, от кого-то строчка в мировой литературе. А от Сиявуша остаётся одна, ни на что не претендующая благодарность:

Благодарю тебя – я был,
Благодарю тебя – я жил,
Смеялся, плакал и любил,
И время попусту губил,
Грешил, грехов не искупил,
Благодарю тебя – я жил,
Мечтая горы своротить (...)

За кратковременный успех,
За болью ранящий огрех,
За сказку, лучшую из всех,
За выси гор, за рокот рек,
За сей громокипящий век,
За то, что звался – человек.
Благодарю тебя. Я – жил.


Марат Шафиев

Добавить комментарий
Дорогие друзья!
В целях защиты от спама и иных проявлений вредительства, только зарегистрированные пользователи могут комментировать новости. Пожалуйста зарегистрируйтесь здесь: Регистрация
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.